О`Санчес - Кромешник

Дядя Джеймс хорошо знал все детали в своём огромном механизме, некоторыми именуемом «бандой», и тщательно следил, чтобы все колёсики и винтики действовали как положено. Он инспектировал «охранников», работающих на рынке, выслушивал отчёты по сбору дани с подшефных магазинов, проверял химический анализ качества «товара» на узловой точке, разбирал свары между «лбами»… С усердием, прямо скажем, трудились немногие, а мозги так вообще были в большом дефиците: Герман да Червончик, ну, Патрик ещё в своей области. Боцман ещё – борозды не испортит. Но и глубоко не вспашет. Менять бы его пора, если по уму, да где замену-то взять? Вот и приходится самому крутиться с утра до ночи, как проклятому! А тут ещё Мазила, урод, по колдобинам скачет!

Мазила очумел уже за сегодняшний день: ни за что днём схлопотал по хоботу, да и теперь рычит, идиот: под снегом-то не видно – колдобина там или что… Патрик сидит ещё – черт его мысли знает! Решит, что Дудя отмашку дал на «воспитание», – опять в зале мучить будет. Хоть бы убил его кто, черта рыжего! А их целый день по гололёду не жрамши возить – это как? Хоть бы кто слово доброе сказал – ждать устанешь!

– Ты чего там сопишь? Недовольный чем?

– С чего довольным-то быть? За весь день маковой росинки во рту не было.

– Правильно. Ты за сегодня и на хлеб не наработал. А сейчас вот побил бы мотор – за свой счёт бы и восстанавливал. Ну-ка, тормозни поближе к тротуару. Слышь, Мазила, а где ты был вчера с часу до трех?

У Мазилы душа ухнула глубоко вниз, к промежности поближе: он задвинул на паях с Боцманом шестьдесят два грамма левого героина и вчера ездил снимать деньги со сделки. Мазиле отламывалась с этого доля. Предполагалось, что Дудя об этом не знает. Но он назвал его не Питом, а Мазилой: это серьёзно, дальше некуда…

– Да там Боцману кое-что помог сделать, с деньгами связано.

– А что именно?

– Хрен его знает. Это Боцман в курсе и вы, а моё дело маленькое: деньги взять да передать.

– Врать ты здоров. Что сказал почти правду сейчас – молодец, через то и жив остался. А что юлил да хитрил, да отначивал – плохо. Патрик, всю неделю потренируешь его особо, чтобы уши вспотели! Ещё повторишь такой финт, вместо назначения и маковой росинки запихну тебе в пасть что-нибудь иное. Посмертно. – Дядя Джеймс засмеялся, но коротко и без задора, видно было, что притомился.

Мазила не чуял рук и ног, вытаращил глаза на дорогу и жал на газ – торопился. Он знал, что ему крепко повезло: раз Дядя Джеймс «вскрыл» его, значит – не будет убивать, а это самое ценное. Хорошо, что деньги были уже у Боцмана, паскуды! Патрика он перетерпит, а Боцману-иуде запомнит. Есть расхотелось…

Франк ещё не подъехал. Дядя Джеймс управился со звонками, против ожидания раскидал за пять минут бумаги, немногочисленные сегодня, и предложил Патрику попить с ним чаю. Патрик понял, что сейчас пойдёт разговор, и кивнул.

– Не знаю, что с этим парнишкой делать…

– С сегодняшним? А что тебе с ним делать? Почему ты о нем речь ведёшь?

– Новые люди нам нужны. Толковых ребят всегда нехватка, а этот – толковый.

– Сидел зато. Он же замазан, на учёте состоит. И сопляк к тому же.

– Я тоже сидел и тоже на учёте. Одним словом – берём его к нам. Я решил.

Патрик подумал, что разговор закончен, кивнул и повернулся было к телевизору.

– …А отвечать за него будешь ты!

– Как это – я?

– Молча. Он переходит в твоё непосредственное ведение и подчинение.

– Джеймс, ты обалдел, что ли? На хрен он мне сдался!

– Возьмёшь. Мне он и сам не очень-то приятен – больно прыткий, гадёныш. Но смётка у него есть и характер есть. Что кадрами-то разбрасываться, не я – другой подберёт.

– Ну так сам и воспитывай, у тебя небось лучше выйдет.

– Нет. Я, видишь ли, гнул его сегодня не по уму. Не сразу породу рассёк. Он на меня сердце теперь держит, и надолго. Вот я дал сегодня Мазиле в рыло – он утёрся, и все. Потому что за дело и потому что Мазила прямой парень, без чуланов внутри. А этот…

– Что – этот? Такой же, как все, только сопливый.

– Патрик, я не могу сказать, что ты во всем дурак… Но…

– Ясное дело, Джеймс, ты самый умный. Но в таком случае зачем тебе змею на груди обогревать – прогнал, и вся недолга.

– И вся недолга… Вырастет – поумнеет, поймёт… А не поймёт – тогда… Тогда и поглядим. Да я не столько за него хлопочу, сколько о тебе думаю. Ребята опять стали жаловаться на тебя – мучаешь ты их, ломаешь на тренировках.

– Что я кому сломал? И кто жалуется? Оливер?

– Не только. Ты что, в натуре, садист?

– При чем тут садист, если они слов не понимают и вообще тупые. И при чем тут Малёк, парнишка этот?

– При том, что он будет твой человек. Других ребят, моих, тебе не жалко, а здесь ответственность на тебе будет. И если ничего особо плохого от него не изойдёт в течение полугода – он должен быть жив и здоров, и он будет у тебя учиться. Ты понял?

– Не очень.

– Повторяю специально для дебилов: я отдаю его тебе в ученики, в подручные, если угодно, на полгода. Посмотрим, на что он способен, а главное, на что ты способен как педагог. Это тебе не ребят избивать почём зря.

– Да ты же сам мне велел Мазилу пропесочить – час назад!

– Это другое дело, это ему на пользу будет, а здесь воспитание подрастающего поколения. Глядишь, и ты с пьянками завяжешь, несолидно воспитателю под заборами валяться.

– Джеймс, не свисти. Когда это я под заборами валялся?… Ну скажи толком: зачем мне этот мальчишка?

– Пригодится, я сказал. Баста. Стоп… Точно, Франк приехал. Патрик, ты мне сегодня не нужен больше, двигай домой. Завтра тоже, так что занимайся своими проблемами. В случае чего – Герман на делах, а я отдыхаю.

Франк был хорошим и надёжным партнёром Дяде Джеймсу и незаменимым товарищем, когда дело касалось жеребячьих утех с лучшими телками Бабилона. Сегодня вечером Франк обещал познакомить Дядю Джеймса с белокурой пухлогубой манекенщицей, длинноногой, почти с него ростом (ну, не почти, но метр восемьдесят пять в ней было), в пленительном для Джеймса стиле вамп.

Патрик редко водил машину – считал, что она отвлекает от наблюдения за оперативной ситуацией. Вот и сейчас он не стал пользоваться услугами охраны Дяди Джеймса, а просто взял такси. Утром он планировал, что на ночь заедет к мамочке Марго, но теперь передумал и поехал домой, на Восьмую Президентскую, дом десять, хотелось поразмыслить, а ещё лучше – напиться в дым от расстройства. Так он и сделал. И всю неделю, дома, завивал он горе верёвочкой, изредка делая вылазки за виски и едой в ближайший магазинчик.

Дядя Джеймс знал за Патриком эту слабость: трижды или четырежды в год тот пускался в недельный загул, игнорируя дела любой важности. Дядя Джеймс относил это на распущенность и странности характера Патрика, не предполагая, что это всего лишь одна из разновидностей алкоголизма. Сам Дядя Джеймс любил глотнуть иной раз пивка, предпочитая всем сортам «Будвайзер», не чурался и чего покрепче, но ему и в голову не могло прийти выпить в ущерб делу или просто перебрать норму. А уж что такое утреннее похмелье и головная боль – знать он этого не знал, ни в молодости, ни сейчас. Но в свои сорок три года он многое повидал, многое научился принимать таким, какое оно есть. Есть люди жадные, есть и глупые. Есть трусливые, пьющие, неграмотные, глухие, вороватые и недалёкие – разные. Приходится жить среди них и приспосабливаться. Если среди помощников и работников выискивать сплошь Архимедов и святых, можно всю жизнь прожить вожаком-одиночкой. Да вот, некем будет руководить. Вместе с прожитыми годами накапливая мудрость, Дядя Джеймс открыл для себя, что в работе с людьми можно с успехом опираться не только на человеческие достоинства, но и на пороки с недостатками. И ещё лучше получается, поскольку человеческого материала, годного к эксплуатации, становится резко больше. Сколько лет первому такому открытию? Кто знает, но явно: будь оно предметным, овеществлённым, изучали бы его уж если не палеонтологи, то археологи, точно.

Дело прошлое – Дядя Джеймс подобрал Патрика в прямом смысле слова в канаве, куда тот свалился пьяный и вдобавок больной. «Сорок с лишним градусов у него в желудке и почти столько же подмышкой», – вспоминал иногда он. Случилось так, что ему срочно понадобился квалифицированный исполнитель, чтобы убить одного борова из северо-западного района, и сделать это нужно было совершенно посторонними руками, поскольку предполагаемая жертва был из отколовшихся своих. И покойный Шиш-Быш, опытный в подобных вопросах мужчина, посоветовал ему обратиться к некоему ирландцу, промышляющему такими делами. Тот ирландец, по смутным слухам, родился и вырос в Северной Ирландии, но не поладил с властями, поскольку входил в какую-то политическую то ли банду, то ли армию. Скрывался он и в Гонконге, и в Штатах, но лет восемь тому назад осел здесь, благо отсюда не выдают Её Величеству беглых преступников. Где он набрался опыта и умения, никто не знал, но действовал он хорошо, все заказчики это признавали. Другое дело, что он ничего не понимал в бизнесе и заказчики обманывали его как хотели, платя гроши за редкий и очень дорогой товар – его умение убивать из трудных положений. Дядя Джеймс поехал нанимать ирландца и, увидев бесчувственное тело, узнал его по описанию. Убедившись в том, что рыжий не убит, а только пьян в стельку, Дядя Джеймс взвалил его на плечо (заказывать, естественно, он ехал один, во взятом напрокат моторе), забросил на заднее сиденье и привёз домой. Поначалу-то он поехал в контору, тогда ещё на Смоляной улице, но почувствовал жар, исходящий от ирландца, и не раздумывая повернул домой. Врач из кареты скорой помощи подтвердил воспаление лёгких, вкатил спящему укол, пообещал приехать завтра, когда «ваш родственник очухается».